Неточные совпадения
Плохо верили обломовцы и душевным тревогам; не принимали за жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то; боялись как огня увлечения страстей; и как в другом месте
тело у людей быстро сгорало от волканической
работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи утопала в мягком
теле.
Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой всё сознающее себя, полное жизни
тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней,
работа правильная и отчетливая делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты.
Самгин шагал мимо его, ставил ногу на каблук, хлопал подошвой по полу, согревая ноги, и ощущал, что холод растекается по всему
телу. Старик рассказывал: работали они в Польше на «Красный Крест», строили бараки, подрядчик — проворовался, бежал, их порядили продолжать
работу поденно, полтора рубля в день.
Всюду гомозятся за
работой красно-смуглые, голые
тела: все индийцы.
На площадь приходили прямо с вокзалов артели приезжих рабочих и становились под огромным навесом, для них нарочно выстроенным. Сюда по утрам являлись подрядчики и уводили нанятые артели на
работу. После полудня навес поступал в распоряжение хитрованцев и барышников: последние скупали все, что попало. Бедняки, продававшие с себя платье и обувь, тут же снимали их, переодевались вместо сапог в лапти или опорки, а из костюмов — в «сменку до седьмого колена», сквозь которую
тело видно…
Я не знаю, что труднее — подъем или спуск. Правда, при подъеме в
работе участвует дыхание, зато положение
тела устойчивее. При спуске приходится все время бороться с тяжестью собственного
тела. Каждый знает, как легко подыматься по осыпям вверх и как трудно по ним спускаться книзу.
Наконец, это же самое человек в духовной
работе производит и над самим собой, созидая свое высшее я, а через него изменяя и свое
тело.
…Лишения и страдания скоро совсем подточили болезненный организм Белинского. Лицо его, особенно мышцы около губ его, печально остановившийся взор равно говорили о сильной
работе духа и о быстром разложении
тела.
Эти люди сломились в безвыходной и неравной борьбе с голодом и нищетой; как они ни бились, они везде встречали свинцовый свод и суровый отпор, отбрасывавший их на мрачное дно общественной жизни и осуждавший на вечную
работу без цели, снедавшую ум вместе с
телом.
Стал я переправляться в коробочке через реку. Красивый упирается длинным шестом о дно и при этом напрягается всё его тощее, костистое
тело.
Работа нелегкая.
— Думал: помру, — думал он вслух. — Тяжело душеньке с грешным
телом расставаться… Ох, тяжело! Ну, лежу и думаю: только ведь еще жить начал… Раньше-то в египетской
работе состоял, а тут на себя… да…
Но ничто — ни
работа, ни женщины не изнуряют
тела и души людей так, как изнуряют тоскливые думы.
Когда Егор Егорыч появился в кабинете, Михаил Михайлыч сидел за
работой и казался хоть еще и бодрым, но не столько, кажется, по
телу, сколько по духу, стариком.
Когда эта часть
работы была окончена, Сергей Дмитриевич, как бы забыв о лежавшем рядом
теле, стал шарить в этих лоскутках, ища карманов. Он нашел их, вынул все, что в них было: объемистый бумажник, кошелек, часы с цепочкой, кисет с табаком, трубку и записную книжку.
Днем на
работе молодое
тело расходилось, а к вечеру Наташка точно вся немела от своей лошадиной
работы.
Галдевшая у печей толпа поденщиц была занята своим делом. Одни носили сырые дрова в печь и складывали их там, другие разгружали из печей уже высохшие дрова.
Работа кипела, и слышался только треск летевших дождем поленьев. Солдатка Аннушка работала вместе с сестрой Феклистой и Наташкой. Эта Феклиста была еще худенькая, несложившаяся девушка с бойкими глазами. Она за несколько дней
работы исцарапала себе все руки и едва двигалась: ломило спину и
тело. Сырые дрова были такие тяжелые, точно камни.
Была она высокая, немного сутулая, ее
тело, разбитое долгой
работой и побоями мужа, двигалось бесшумно и как-то боком, точно она всегда боялась задеть что-то.
Они отыскивали их где-нибудь под забором на улице или в кабаках бесчувственно пьяными, скверно ругали, били кулаками мягкие, разжиженные водкой
тела детей, потом более или менее заботливо укладывали их спать, чтобы рано утром, когда в воздухе темным ручьем потечет сердитый рев гудка, разбудить их для
работы.
— Ничего. Ладно живу. В Едильгееве приостановился, слыхали — Едильгеево? Хорошее село. Две ярмарки в году, жителей боле двух тысяч, — злой народ! Земли нет, в уделе арендуют, плохая землишка. Порядился я в батраки к одному мироеду — там их как мух на мертвом
теле. Деготь гоним, уголь жгем. Получаю за
работу вчетверо меньше, а спину ломаю вдвое больше, чем здесь, — вот! Семеро нас у него, у мироеда. Ничего, — народ все молодой, все тамошние, кроме меня, — грамотные все. Один парень — Ефим, такой ярый, беда!
И вот, при такой-то
работе; утром — пустой чай без молока, на большой перемене в гимназии — пара пеклеванок или половина французской булки; идешь домой, — по всему
телу расходится молодой, здоровый аппетит.
Когда вспоминаю Зыбино: сладкое безделье в солнечном блеске, вкусная еда, зеленые чащи сада, сверкающая прохлада реки Вашаны, просторные комнаты барского дома с огромными окнами. Когда вспоминаю Владычню: маленький, тесный домик с бревенчатыми стенами, плач за стеною грудной сестренки Ани, простая еда, цветущий пруд с черною водою и пиявками, тяжелая
работа с утренней зари до вечерней, крепкое ощущение мускульной силы в
теле.
Было непрерывное ощущение голода, чисто физическая тоска в
теле и раздражение, тупая вялость в умственной
работе.
Не беда, когда
тело пострадает от духовной
работы, но плохо то, когда самое дорогое в человеке — душа — пострадает от страстей
тела.
Мы боимся смерти только потому, что считаем собою то орудие, которым мы призваны работать, — свое
тело. А стоит привыкнуть считать собою то, что работает орудием, — дух, и не может быть страха. Человек, считающий свое
тело только данным ему для
работы орудием, испытает в минуту смерти только сознание неловкости, которое испытал бы работник, когда у него отнято прежнее орудие, которым он привык работать, а новое не дано еще.
Я не оставлял в покое ни одного клочка земли, я сгонял всех мужиков и баб из соседних деревень,
работа у меня тут кипела неистовая; я сам тоже пахал, сеял, косил и при этом скучал и брезгливо морщился, как деревенская кошка, которая с голоду ест на огороде огурцы;
тело мое болело, и я спал на ходу.
В Зиновьеве между тем
тела убитых княгини и Тани обмыли, одели и положили под образа — княгиню в зале, а Татьяну в девичьей. К ночи прибыли из Тамбова гробы, за которыми посылали нарочного. Вечером, после отъезда чиновника, отслужили первую панихиду и положили
тела в гроб. Об этой панихиде не давали знать князю Луговому, и на ней не присутствовала княжна Людмила, для которой, бросив
работу над приданым, спешно шили траурное платье.
И вот еще что заметила в себе Лелька. Какая-то внутренняя организованность вырабатывалась от конвейерной
работы. Все движения — быстрые, точные и размеренные, ни одного движения лишнего. Исчезала из
тела всякая расхлябанность и вялость, мускулы как будто превращались в стальные пружины.
Вечера дедушка Еремей по-прежнему проводил в трактире около Терентия, разговаривая с горбуном о боге и делах человеческих. Горбун, живя в городе, стал ещё уродливее. Он как-то отсырел в своей
работе; глаза у него стали тусклые, пугливые,
тело точно растаяло в трактирной жаре. Грязная рубашка постоянно всползала на горб, обнажая поясницу. Разговаривая с кем-нибудь, Терентий всё время держал руки за спиной и оправлял рубашку быстрым движением рук, — казалось, он прячет что-то в свой горб.
Я, впрочем, любил таскать кирпичи не за то только, что от этой
работы укрепляется
тело, а за то еще, что
работа производилась на берегу Иртыша.
Я чувствовал, что
работа может спасти меня, укрепить мое здоровье,
тело.
Нужный для жизни, благородный, возвышающий душу труд заменяется бессмысленной
работой на доставление всяческих удобств и радостей ненужным, оторвавшимся от жизни людям. «Собрались и пируют. Народу больше нечего делать, как пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное. Бабы дома, мужики трут полы и
тела в банях и ездят извозчиками».
Уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой все сознающее себя, полное жизни
тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней,
работа правильная и отчетливая делалась сама собою.
И жадно, настороженно вглядывается Ницше в темную глубину своей души и старается разглядеть того таинственного «Самого», который, как игрушками, капризно играет его мыслями и исканиями, и в ничто обращает трудную и мучительную
работу ума. Вот он, этот «Сам», великий разум
тела, неведомый, слепой повелитель, обративший наше «я» в своего раба.
Поели постного борща и мерзлой, противно-сладкой вареной картошки без масла, потом стали пить чай, — отвар головок шиповника; пили без сахару. После несытной еды и тяжелой
работы хотелось сладкого. Каждый старался показать, что пьет с удовольствием, но в
теле было глухое раздражение и тоска.
Кузьма продолжал свою страшную
работу пока рука его не устала и жертва не замолкла.
Тело Фимки представляло из себя кровавую массу; кой-где мясо болталось клочками. Кузьма бросил кнут возле жертвы, нагнулся над ней и стал прислушиваться. Фимка слабо дышала.
Мое бренное
тело подчас совсем отказывается служить не то что уже для какой-нибудь черной
работы, а и для душевной-то моей жизни.
— Вот вы увидите, — сказала она мне, — я вас сейчас же запрягу в
работу. Все эти дни бренное мое
тело совсем расклеилось. А нужно мне писать. Вы мне поработаете. Садитесь-ка…
Когда
тела были свалены в яму и засыпаны, казаки возвратились на пригорок, где сидел задумчиво атаман, наблюдая за
работой людей, а быть может, даже и не замечая ее.
Также прислала прекрасная Балкис царю Соломону многоценный кубок из резного сардоникса великолепной художественной
работы. «Этот кубок будет твоим, — повелела она сказать царю, — если ты его наполнишь влагою, взятою ни с земли, ни с неба». Соломон же, наполнив сосуд пеною, падавшей с
тела утомленного коня, приказал отнести его царице.
Так же точно отдает себя, свое
тело в пищу другому, всякий работник для блага других, изнашивающий свое
тело в
работе и приближающий себя к смерти.
Жил он в подвале грязного дома и занимался столярной
работой для «равновесия
тела и души».
Тела таких его «мертвых клиентов» хитрый доктор выпрашивал себе у царя и начальства как бы для научных
работ.
Утомленные непрерывной
работой, люди спят сейчас крепким, оживляющим и бодрящим
тело и душу сном.
Кухарь, при помощи десятка баб, взятых с
работы, управляется с птицею, поросятами, кореньями, зеленью; булочница дрожит
телом и духом, чтобы опара на булки была хороша и чтобы тесто выходилось и булки выпеклись бы на славу; кухарка в другой кухне, с помощницами, также управляется с птицею, выданною ей, но уже не кормленою, а из числа гуляющих на свободе, и приготовляет в больших горшках обед особо для конюхов гостиных, для казаков, препровождающих пана полковника и прочих панов; особо и повкуснее для мелкой шляхты, которые приедут за панами: им не дозволено находиться за общим столом с важными особами.
У ученых, писателей и художников кипит
работа, по их милости удобства жизни растут с каждым днем, потребности
тела множатся, между тем до правды еще далеко, и человек по-прежнему остается самым хищным и самым нечистоплотным животным, и все клонится к тому, чтобы человечество в своем большинстве выродилось и утеряло навсегда всякую жизнеспособность.
Тело молодо и юношески крепко, а душа скорбит, душа устала, душа молит об отдыхе, еще не отведав
работы.
Подожду я у двери, покуда не ляжет этот гул на каменные плиты пола, подойду тихонько к распятию и сяду на полу пред ним — нет у меня силы стоять, кости и
тело болят от
работы, и акафист читать не хочется мне.
Работа начиналась с раннего утра, и слышно было, как хрустели кости на дыбе, а палачиный кнут резал живое человеческое
тело.
Только когда Заяц вылез из своей выработки, я хорошенько рассмотрел его атлетически сложенную фигуру. Ему было пятьдесят с лишком, но это могучее мужицкое
тело смотрело еще совсем молодым и могло вынести какую угодно
работу. Заметив мой пристальный взгляд, старик с добродушной улыбкой проговорил...
Я пришел к той части машины, где на отлогом деревянном скате скоплялись шлихи и золото. Два штейгера в серых пальто наблюдали за
работой машины; у стены, спрятавшись от дождя, сидел какой-то поденщик в одной рубахе и, вздрагивая всем
телом, сосал коротенькую трубочку. Он постоянно сплевывал в сторону и сладко жмурил глаза.